#История

ПРАВДА «О ПОСЛЕДНЕМ БОЕ МАЙОРА ПУГАЧЕВА»

ЧАСТЬ 1

Некоторые из Вас читали рассказ осужденного троцкиста Варлама Шаламова «Последний бой майора Пугачева», в котором говорится о побеге из колымского лагеря и трагической гибели двенадцати бывших советских офицеров, осуждённых, судя по рассказу, только за то, что они попали в плен к врагу.

По рассказу был даже снят фильм (2005 г.) под тем же названием (режиссер фильма В. Фатьянов), показ которого был специально приурочен к очередному празднованию Дня Победы. Я и читал сей опус и даже смотрел это «кино», суть которого такова: мужественный советский офицер майор Пугачев честно воевал, был ранен, попал в плен, бежал и сумел добраться до своих. Причем как показано в фильме он мужественно ответил отказом самому Власову, на предложение вступить в его «РОА».

А дальше злые НКВДшники, в фильме с подбором актеров постарались, рожи еще те, у «братков» в 90-е были поинтеллигентней– допросы, пытки и Колыма. Пугачёв как честный и мужественный русский офицер не может смириться с лагерным беспределом и вновь решается на побег вместе с товарищами-фронтовиками (по В. Шаламову – 3 лётчика, 2 танкиста, военврач и др.) . Как говорилось в одной из аннотаций к фильму, «если им предстоит умереть, они умрут свободными людьми»…

Трудно сказать, что вынесут школьники из просмотра этого «киношедевра», который ежегодно навязчиво крутят по телевидению к 9 Мая. Очевидно, они должны раз и навсегда убедиться в истинности утверждений о пленных красноармейцах, отправленных сталинским режимом в тюрьмы за то, что они честно защищали Родину.
Нужно сказать, что создатели фильма пошли куда дальше «колымского летописца», как характеризуют Шаламова исследователи его «творчества». Полсерии посвящено пыткам, которым подвергают офицеры контрразведки СМЕРШ вырвавшегося из плена Пугачева, чтобы заставить оговорить себя.

В одноименном рассказе Шаламова подобных эпизодов нет, писатель не останавливается перед частностями. Произведение начинается с утверждений:
«…после войны пароход за пароходом шли репатриированные — из Италии, Франции, Германии — прямой дорогой на крайний северо-восток. Здесь было много людей с иными навыками, с привычками, приобретенными во время войны, — со смелостью, уменьем рисковать, веривших только в оружие. Командиры и солдаты, летчики и разведчики…».

Шаламов не заостряет внимание на вопросе о том, что делали командиры, солдаты, летчики и разведчики в Италии, Франции, Германии, как не ставит вопроса и о причинах их попадания в лагеря. Он, впрочем, не настаивает на документальности своих произведений.
Никаких оснований для заключений о документалистике в творчестве Варлама Шаламова не существует. Автор описывает отдельные эпизоды лагерной жизни так, как видел их сам, пропуская через призму собственного мировосприятия. Не исключено, что он искренне верил в версию «майора Пугачева», рассказанную в лагерных бараках, — и о плене, и о безвинном осуждении, и о тысячах подобных Пугачеву, которых везли кораблями на Колыму.

Но странным было бы услышать от попавших в ГУЛАГ коллаборационистов гордые признания о «военных подвигах» — сожженных деревнях или антипартизанских рейдах. Вспомним оценку настроений заключенных лагерей, которую дает в своей работе В. Земсков, констатируя явный патриотический подъем. Есть основания предполагать нелегкую участь гордых бойцов «освободительных армий», решись они рассказать о своих похождениях.

Зато в произведении Шаламова достаточно четко прослеживается власовская пропаганда, методы которой нам уже знакомы по предыдущим главам. Вот как писатель рисует фронтовые злоключения своего героя:
«Майор Пугачев вспомнил немецкий лагерь, откуда он бежал в 1944 году. Фронт приближался к городу. Он работал шофером на грузовике внутри огромного лагеря, на уборке. Он вспомнил, как разогнал грузовик и повалил колючую однорядную проволоку, вырывая наспех поставленные столбы. Выстрелы часовых, крики, бешеная езда по городу, в разных направлениях, брошенная машина, дорога ночами к линии фронта и встреча — допрос в особом отделе. Обвинение в шпионаже, приговор — двадцать пять лет тюрьмы.
Майор Пугачев вспомнил приезды эмиссаров Власова с его «манифестом», приезды к голодным, измученным, истерзанным русским солдатам.
— От вас ваша власть давно отказалась. Всякий пленный — изменник в глазах вашей власти, — говорили власовцы. И показывали московские газеты с приказами, речами. Пленные знали и раньше об этом…
Майор Пугачев не верил власовским офицерам — до тех пор, пока сам не добрался до красноармейских частей. Все, что власовцы говорили, было правдой. Он был не нужен власти. Власть его боялась.
Потом были вагоны-теплушки с решетками и конвоем — многодневный путь на Дальний Восток, море, трюм парохода и золотые прииски Крайнего Севера. И голодная зима».

Если писатель услышал все вышеизложенное в лагере, нетрудно догадаться, в каком ключе рассказывали свою историю появившиеся с окончанием войны в ГУЛАГе осужденные из репатриантов. Естественно, все они были осуждены невинно, лишь за то, что честно выполняли свой долг. Вот как Шаламов описывает спутников майора Пугачева:
«У ног его лежит летчик капитан Хрусталев, судьба которого сходна с пугачевской. Подбитый немцами самолет, плен, голод, побег — трибунал и лагерь… С Хрусталевым с первым несколько месяцев назад заговорил о побеге майор Пугачев. О том, что лучше смерть, чем арестантская жизнь, что лучше умереть с оружием в руках, чем уставшим от голода и работы под прикладами, под сапогами конвойных…
Крепко спят, прижавшись друг к другу, Левицкий и Игнатович — оба летчики, товарищи капитана Хрусталева. Раскинул обе руки танкист Поляков на спины соседей…»

Основная масса освобождённых из плена советских военнослужащих, благополучно проходила проверку. Но даже те из них, кого органы НКВД арестовали, в большинстве своём отделывались ссылкой. Вчера я не зря заострил внимание на судьбе бывших членов диверсионной группы, высаженной в Коми АССР. После соответствующей проверки их не то, что не отправили на Колыму, а и восстановили в действующей армии. Причем, им зачтено было в наказание срок нахождения на проверке в фильтрационном лагере и предварительном заключении.
Чтобы попасть на Колыму, надо было совершить что-то серьёзное, запятнать себя конкретными преступлениями на службе у гитлеровцев. Не стали быисключением из этого правила и прототипы шаламовских «героев».

И что же было на самом деле? Оказывается, факт побега группы осуждённых действительно имел место. Бежали, предварительно задушив вахтенного караульного. В перестрелках с преследующими их солдатами убили ещё несколько человек.

И оказывается, что восемь из двенадцати никогда не служили в Красной Армии. Трое воевали непродолжительное время. Военнопленными были лишь двое. Кадровым военным, бывшим морским офицером, был только Солдатов, имевший до войны… две судимости по уголовным статьям и попавший в лагерь за убийство милиционера в пьяном виде, при отягчающих обстоятельствах!

По составам преступления: один убийца, двое служащих немецкой полиции (один из них дослужился до чина начальника сельской полиции), девять – участников украинских националистических формирований, избежавшие высшей меры наказания только потому, что после войны в СССР была отменена смертная казнь.
Причем в лагере они подвизались на «хлебных местах»: десять из двенадцати беглецов принадлежали к лагерной обслуге – придурне по блатной терминологии: бригадир, бригадир, дневальный, повар, хлеборез, портной, сапожник, парикмахер, художник, водонос. Характерная деталь: когда ворота зоны оказались широко распахнутыми, из 450 заключённых за беглецами не последовал больше никто.

Ну а теперь посмотрим на этих «безвинных жертв сталинского режима»:
Главарь группы побега Тонконогов никаким майором никогда не был. До войны он работал фотографом на Украине, первый срок получил в шестнадцать лет за хулиганство. Через два года вышел, вёл жизнь беспутную и снова угодил под суд, уже как «социально опасный элемент» (СОЭ). Вышел в сорок первом – и тут война. Мобилизовать его не успели, в Сумскую область вошли немцы. Тонконогов добровольно поступил служить в полицию. По оценке оккупационных властей, Иван был хорошим полицаем. Он, например, лично арестовал семью Костенко, мужа и жену, за связь с партизанами, при этом избивал и мучил обоих. Допросы всегда проводил с пристрастием, до крови. Люди видели, как Тонконогов конвоировал людей на расстрелы, но стрелял ли сам, неизвестно. Однажды полицаи отняли у вдовы рыбацкую сеть, она пришла жаловаться. Тонконогов выпорол её шомполом, чтоб неповадно было жаловаться на представителей новой власти. За служебное рвение Тонконогова повысили в должности до инспектора городской полиции, затем до адъютанта начальника, наконец, он сам стал начальником полиции.

В сорок четвертом, при наступлении наших, он сумел затеряться. После освобождения Украины был призван в Красную Армию. Но уже через два месяца его нашли и арестовали. Трибунал приговорил Тонконогова к двадцати пяти годам каторжных работ (КТР). Летом следующего года Тонконогов попал на Колыму, прииск имени Максима Горького, лаготделение №3 в пятидесяти километрах от поселка Ягодное. В лагере он стал бригадиром, получал благодарности и грамоты. В бараке у его бригады был свой отсек, а в нём отгорожена личная «каюта», как говорили зэки. У бригадира появились предметы неслыханной в лагере роскоши – гитара и патефон. Чифирь не переводился, случалась и водка. К нему захаживали на угощение даже охранники. Со временем отсек бригады перестали запирать на ночь, за порядком следил дневальный, назначенный бригадиром. Тонконогов даже не ходил в общую столовую – по договоренности с начальством, дневальный приносил продукты и готовил еду в отсеке.

В общем, устроился Тонконогов наилучшим образом для лагеря. Да ещё какого лагеря – особого, каторжного, в котором содержались осуждённые за особо тяжкие! Впрочем сидеть 25 лет он не собирался и стал готовиться к побегу. сколачивая группу.

Постепенно подобрались надёжные люди. Большинство из его бригады и барака. Девять человек – украинцы -западенцы, ОУНовцы и бойцы УПА: Янцевич, Худенко, Клюк, Сава, Бережницкий, Маринив, Пуц, Демьянюк, Гой. Одни, действительно, сражались с оружием в руках, были даже командирами; другие только снабжали банды, агитировали против Советов или служили связниками. Сроки они имели от пятнадцати до двадцати лет каторжных работ.
Дневальный Игошин был русский, но мало чем отличался от бендеровцев: сдался немцам в плен, добровольно поступил в полицию города Николаева, окончил школу полицейских, дорос в чинах до начальника одного из районных отделений полиции.

Все они, даже признавшие отчасти свою вину, считали, что осуждены несправедливо. Василий Худенко, не рядовой бандеровец, а офицер штаба УПА одного из округов, так писал в дневнике: «…воспоминания о прошлых молодых годах приводят к грустным размышлениям. Сколько я учился. Недоедал. Сидел на стипендии. Окончил. Началась война. Не жил ещё совсем. И вдруг фронт. Бремя армии. Плен. Ужасы у немцев, побои, голод. Наши. Тюрьма. Лагерь. Боже мой! А годы уходят…»

Так думали все: жалели свою загубленную молодость, проклинали войну. А приговор считали либо вовсе несправедливым, либо слишком жестоким. И кто поручится, что органы не нароют ещё чего-нибудь? Возможно, кто-то из тех двенадцати, к примеру, не только конвоировал, но и приводил в исполнение. Тогда новое дело «по вновь открывшимся обстоятельствам», и – было пятнадцать, стало двадцать. А то и все двадцать пять.

Только Солдатов – единственный кадровый военный, флотский инженер-лейтенант. Он воевал с первого дня, был награждён орденом «Красной Звезды» и медалями. В ноябре сорок четвёртого года Солдатов крепко выпил и пришёл в комендатуру береговой базы в Таллине, устроил там дебош, завязал драку с командиром, оба схватились за пистолеты. Командиру всё же удалось выставить Солдатова за дверь. Но инженер-лейтенант не успокоился, выпил ещё спирту и отправился куролесить по городу. Угрожая пистолетом, остановил трамвай и приказал вагоновожатому гнать без остановок на предельной скорости. На конечной остановке Солдатов вышел и тут же начал приставать к молодой эстонке. Подошёл милиционер и потребовал прекратить хулиганство. Солдатов набросился на милиционера и начал его избивать, а потом выхватил пистолет и выстрелил в упор.

Трибунал приговорил Солдатова к расстрелу. Президиум Верховного Совета, получив ходатайство о помиловании, учёл прошлые заслуги офицера и заменил ему высшую меру на двадцать лет каторги.
Первоначальная цель – вырваться из лагеря – казалась осуществимой: режим в лаготделении № 3 постоянно нарушался, надзирателей и охранников не хватало, даже на вышках по периметру зоны не было часовых. Охрана будто сама провоцировала зэков на побег.
Наконец, ещё одна мысль словно подталкивала к решительным действиям: а что нам терять? Ведь за год до этих событий смертная казнь была отменена. После чудовищных тягот войны пресловутая «эра милосердия», действительно, многим казалась возможной, близкой, даже представителям немилосердной власти. Теперь по «расстрельным» статьям давали двадцать пять лет. Наказание за побег полагалось небольшое. Конечно, вооружённый побег – другое дело, это уже восстание, мятеж, 58-я статья, можно было получить прибавку лет на десять. Но и в этом случае действовал принцип «поглощения»: если новый срок не превышал предыдущего, то осуждённый оставался со своим первоначальным сроком.

Летом 1948 года группа Тонконогова начала подготовку к побегу. Хлеборез и дневальный откладывали и прятали продукты: запасли двадцать буханок хлеба, ведро сливочного масла, мясные консервы. Сшили специальные заплечные мешки-«сидоры», чтобы нести все эти припасы. Почти каждый запасся небольшим количеством золотого песка, по сорок – шестьдесят грамм. В побеге эта валюта самая ходовая.

Продолжение завтра, в это же время.

автор : Роман Кузнецов

Источник

Группа по борьбе с антироссийской пропагандой: https://vk.com/blockukrop

Click to comment

Добавить комментарий

ТОП НЕДЕЛИ

Flag Counter
To Top
Перейти к верхней панели